В моих снах цветы тают и распускается снег... ©
3. Маски и зеркала
— Лисы не то чтобы любят высоту, — говорит мне кицунэ, ведя очередной сумеречной городской тропой по крышам, карнизам и балконам. — Лисы не любят не знать, а с высоты лучше видно.
Из множества огней, из света луны, из блеска металла и твёрдой уверенности камней из мостовых и стен домов свиваются городские тропы, по которым ходят одни лишь лисы.
На одной из крыш, всё ещё теплой после солнечного дня, я сажусь передохнуть. Кицунэ долго вертится вокруг себя, свешивается с крыши вниз, суёт свой нос в птичий домик, что возведён на крыше, и только потом нехотя садится.
Слишком много огня.
На лбу и у глаз — алые узоры. Маска глядит на меня.
Я протягиваю руку, и маска легко снимается, ложится в ладонь.
— Зачем кицунэ маска? — спрашиваю я, осторожно оглаживая белый фарфор, расчерченный мельчайшей сеточкой трещин. Ну, если маска служит лицом… Просто на лице — морщинки.
— Чтобы её можно было снять, — правдиво отвечает лис, чуть наморщив нос.
Лисы вообще ужасно правдивы.
Если лисы что-то говорят — это правда. Для них.
— Гляди, — говорит кицунэ, указывая куда-то вниз.
Я пальцами оттягиваю уголки глаз, вглядываюсь и вижу в неверном свете фонарей: у каждого прохожего фарфоровая маска вместо лица.
Маски прорастают сквозь лица, маски хмурятся, улыбаются, скалятся — из глаз глядит чуждая пустота. Маски задумчивы, маски шумны и веселы, маски усталы и озабочены, маски укрывают нежное нутро.
Кицунэ вздыхает, прижимая уши на миг.
— Лисы — мастера во всём, потому что умеют правильно надевать маски и никогда не носят лишь одну, — говорит он, и хвосты гордо пушатся за его спиной, и облик его на мгновение плывёт, множится масками-отражениями: убелённый сединами многомудрый старец, молоденькая девушка с наивным личиком, дородная женщина, лукавый мальчишка, много-много ликов.
Все они — осколки, соберёшь их — зеркало снова цело.
Маска, что в моих руках, рассыпается мерцающей пылью.
Кицунэ достаёт откуда-то ещё одну маску и надевает её.
— Если носишь маску — даже сняв, не останешься без неё, — говорит он.
Рыжие уши становятся торчком над белой маской.
Маска улыбается, щуря глаза.
Не защита — но возможность отразить в себе что-то ещё. Узнать что-то ещё.
Снять маску — и надеть другую, став кем-то другим.
Лисы живут тысячу лет...
Мир — разбитое зеркало, не его ли осколки лисы собирают в отражениях весь свой десятивековой бег?
Я рисую кончиками пальцев очертания маски на лице.
— Лисы не то чтобы любят высоту, — говорит мне кицунэ, ведя очередной сумеречной городской тропой по крышам, карнизам и балконам. — Лисы не любят не знать, а с высоты лучше видно.
Из множества огней, из света луны, из блеска металла и твёрдой уверенности камней из мостовых и стен домов свиваются городские тропы, по которым ходят одни лишь лисы.
На одной из крыш, всё ещё теплой после солнечного дня, я сажусь передохнуть. Кицунэ долго вертится вокруг себя, свешивается с крыши вниз, суёт свой нос в птичий домик, что возведён на крыше, и только потом нехотя садится.
Слишком много огня.
На лбу и у глаз — алые узоры. Маска глядит на меня.
Я протягиваю руку, и маска легко снимается, ложится в ладонь.
— Зачем кицунэ маска? — спрашиваю я, осторожно оглаживая белый фарфор, расчерченный мельчайшей сеточкой трещин. Ну, если маска служит лицом… Просто на лице — морщинки.
— Чтобы её можно было снять, — правдиво отвечает лис, чуть наморщив нос.
Лисы вообще ужасно правдивы.
Если лисы что-то говорят — это правда. Для них.
— Гляди, — говорит кицунэ, указывая куда-то вниз.
Я пальцами оттягиваю уголки глаз, вглядываюсь и вижу в неверном свете фонарей: у каждого прохожего фарфоровая маска вместо лица.
Маски прорастают сквозь лица, маски хмурятся, улыбаются, скалятся — из глаз глядит чуждая пустота. Маски задумчивы, маски шумны и веселы, маски усталы и озабочены, маски укрывают нежное нутро.
Кицунэ вздыхает, прижимая уши на миг.
— Лисы — мастера во всём, потому что умеют правильно надевать маски и никогда не носят лишь одну, — говорит он, и хвосты гордо пушатся за его спиной, и облик его на мгновение плывёт, множится масками-отражениями: убелённый сединами многомудрый старец, молоденькая девушка с наивным личиком, дородная женщина, лукавый мальчишка, много-много ликов.
Все они — осколки, соберёшь их — зеркало снова цело.
Маска, что в моих руках, рассыпается мерцающей пылью.
Кицунэ достаёт откуда-то ещё одну маску и надевает её.
— Если носишь маску — даже сняв, не останешься без неё, — говорит он.
Рыжие уши становятся торчком над белой маской.
Маска улыбается, щуря глаза.
Не защита — но возможность отразить в себе что-то ещё. Узнать что-то ещё.
Снять маску — и надеть другую, став кем-то другим.
Лисы живут тысячу лет...
Мир — разбитое зеркало, не его ли осколки лисы собирают в отражениях весь свой десятивековой бег?
Я рисую кончиками пальцев очертания маски на лице.
Я не люблю маски на себе. На других - сколько угодно. Но их приходится носить.
Тень Черного Зверя, приходится... Но мне очень нравится идея, что маски могут и учить. Ведь надевая маску - ты становишься ею...